сотрудника ГБ, в свое время участвовавшего в допросах представителей бендеровцев на Украине после ВОВ, и этот человек приходил к выводу, что не представлялось никакой возможности изменить их мировоззрение, т.к. они настолько впитали национализм "с молоком матери", что иным идеям в их головах места просто не было. По сути описывались люди упоротые, зомби с промытыми мозгами, радикалы с террористическими наклонностями.

Дзин-н-нь…

Шпага – выбитая? отброшенная? – отлетает к стене, кавалерист со знакомым ревом хватает стул, едва не пробивает им стену, крутится на месте, не подпуская к себе, и… валится на пол, сбитый таким же стулом. Кто-то догадался швырнуть…

– Фред, руки, руки прижимай!..

На сбитого наваливаются адъютанты. Ноги в сапогах для верховой езды колотят по полу, рев переходит в вой.

– Осторожней! – пищат из угла. – Пожалуйста… Его надо показать… монсеньору!

– Я уже вижу. – Рудольф переступает через лежащего ничком тощего. – Что вы тут устроили?

– Монсеньор… – Давешний провожатый вытягивается в струнку. Лицо окровавлено, во взгляде недоумение. – Капитан Оксхолл внезапно сошел с ума. Его вяжут.

Опрокинутые стулья, обломки, разлетевшиеся бумаги, перевернутый стол, два тела. Одно молчит, второе дергается, глухо ругается, но его держат в восемь рук, да еще на шею уселся здоровенный ноймар. Веревок нет, в ход идут ремни и шарфы.

– Понси жив?

– Сейчас проверим. – Адъютант, заметно хромая, пересекает комнату, нагибается над телом, пытается перевернуть, тело дрыгает ногой и стонет. – Жив…

– Монсеньор, – просит из угла все тот же голосок, – пожалуйста, посмотрите… Это и есть бесноватый…
...
– Поднимите его.

Подняли. Рывком. Увидав такие знакомые, полные бешеной злобы глаза, Арлетта вскрикнула. Не от страха – от… памяти.

– Убью! – Руки спеленаты аж до плеч, а заодно и ноги в щиколотках перетянуты, но рот свободен. – И эту сучонку дрянную… И тебя, старый придурок!.. Я еще до тебя доберусь… Я тебя… И этих сучьих Олларов… со старым… …Варзовом…

– Видимо… – Арлетта взяла Рудольфа под руку. Язык графине повиновался, а вот ноги дрожали и сердце колотилось. – Видимо, этот добрый олларианец принял вас за эсператиста. Или за мятежника. Или за разгуливающую в одиночестве девицу… Или вас давно ненавидел, а заодно…

– Арлетта, прошу меня извинить. Я… должен подумать. – Регент высвободил руку. – Капитана Оксхолла запереть. Не развязывая. Да… Выясните, имел ли он дело с беженцами из столицы. К Понси пригласите врача…

– Тут смеяться впору – я сюда шел со словом «выход» на языке. Ночью я получил первый доклад, пока первый, но с учетом происшествия с Оксхоллом теорему можно считать уже доказанной. – Лионель положил на стол письмо Уилера, толковое, краткое и изобилующее чудовищными ошибками. Если б мэтр Шабли не был в могиле, он был бы в ужасе. – Идею мне подал бунт в Нохе. Те солдаты и офицеры, что не примкнули к первому, малому, мятежу, устояли и во время большого. Мы не можем себе позволить удара в спину, значит, армию нужно очистить заранее. Я вижу только один способ – опираясь на тех, кто уже проверен, заблаговременно выявить и перебить оксхоллов, сколько бы их ни оказалось. Собственно говоря, я уже начал.

Сопровождавшие мою мать «фульгаты» во главе с капитаном Уилером были вне подозрений, они видели «бесноватых» своими глазами, как столичных, так и Шабли с дворецким Фарнэби. С этого Кнуда я и начал. Уилер отвез мерзавца в Фарну, в местную тюрьму, через день там начались беспорядки, к которым примкнуло с полдюжины стражников. «Фульгатам» они при всей своей одержимости вреда причинить не смогли, тем более Уилер знал, чего ждать. Бунтовщиков, кроме дюжины самых рьяных, перебили; полученных «живцов» временно заперли в гарнизонной казарме, а утром запустили слух о задержке жалованья из-за необходимости кормить беженцев. Дальше читайте, но Фарну теперь можно считать чистой, по крайней мере от мародеров с оружием.

– То-то в Олларии обыватели гоняли солдат…

– Я все же думаю, что для этого нужна зелень наподобие нохской. – Улыбку Лионель сдержал, но забыл о руках, и бокал с кэналлийским умудрился оказаться в левой. – Пока зараза разносится людьми, станут появляться заводилы и подстрекатели, их придется убивать на месте, но стай без вожаков не будет. Главное – вычистить армию, и трудней всего придется с гарнизонами. В Айхенвальде и Фажетти я не сомневаюсь, «живцов» из Фарны им отправили, остальное они сделают сами. За север я более или менее спокоен, но Придда лежит между Эйнрехтом и Олларией. Монсеньор, я считаю необходимым в кратчайшие сроки заключить с Бруно перемирие.

– Давай рапорт Уилера. – Ноймаринен протянул руку. – И помолчи.

Молчать было просто. Герцог сперва стоял с письмом у окна, потом хмуро бродил по комнате. Ли глядел в стену, примеряя на себя новую шкуру, не Рудольфа – союзником ли, противником старик не был загадкой. Савиньяка все сильней занимала Оллария, вернее, те вожаки, которых она неизбежно должна была породить, как Эйнрехт породил фок Марге.

– Скверно, – Рудольф бросил письмо на стол, – но действенно. Ничего более дельного я пока не придумал и вряд ли придумаю. Значит, станем делать по-твоему, начиная с армии. Мне в Тарме оставаться теперь незачем, переберусь в Акону и займусь.

– Не вы. – Нет, Ноймаринен не сдался, напротив, он открывал глаза, но назвать их зоркими Ли при всем желании не мог. – Назначьте меня Проэмперадором еще и Северо-Запада. Временно, в связи с вашей болезнью. Акона месяц-полтора подождет.

– Чушь! – громыхнул былой грозой регент. – Мне только на старости лет за мальчишек прятаться не хватало! Думаешь, я Заката боюсь? Может, и боюсь, ты в мои годы тоже бояться станешь, только не регенту о душе думать.

– Но регент обязан заботиться о своей репутации. – Поставить бокал, подняться и улыбнуться, все-таки улыбнуться. – Когда дело будет сделано, вы в случае необходимости сможете меня отстранить и наказать, после чего сме́ните пули на хлеб. Но если топить в крови мятежи еще до их начала будете именно вы, остановиться и повернуть не выйдет. Вам просто не поверят или, того хуже, решат, что вы отступаете.

– И как ты таким вырос? – Рудольф взял бокал с не любимым им кэналлийским и залпом выпил. – Одно лицо с Арно, а заговоришь, Алваро в гробу ворочается.